Эх, едут с товаром дорогой широкою

Муромским лесом купцы...

Глухая стенка в рыжей известке отделяла его от поющих.

Это был барьер между жизнью и смертью - уже непреодолимый!

В синеве окон чуялись весенние разливы, чирикали харбинские воробьи, очень похожие на питерских, такие же бодренькие.

Илья попросил бумаги и стал писать прощальное письмо...

Он все понял, когда при нем откупорили шампанское.

Потом начался бред, средь бессвязных слов прорвалось:

- Ну вот, а мы еще ругались из-за трупов...

Это были его последние слова.

Сгустились сумерки, его не стало. В комнату вошел профессор Заболотный, постоял над телом ученика, взялся за письмо:

- Это матери. Продезинфицируйте, пожалуйста...

***

Была ранняя весна 1911 года; на Невском в Петербурге дворники обкалывали ото льда панели. Шура и Маша Мамонтовы отпросились с уроков в гимназии:

- Нам нужно встретить.., брата, его везут из Харбина.

Мать, почернев от горя, надела поверх буклей траурную кисею, взяла за руку Петьку, и всем семейством они отправились на вокзал к приходу дальневосточного экспресса. Старый служака, военный фельдшер в шинели, пропахшей лизолом и карболкой, вышел из вагона, безошибочно зашагал в их сторону.

- Видать, госпожа Мамонтова? - спросил, понурясь.

Раскрыв чемодан, солдат из небогатых пожитков извлек небольшую урну с прахом сожженного Ильи Мамонтова.

- Он вот здесь. Понимаю - тяжело. А что поделаешь?

Мать, рыдая, отступила назад:

- Шура, Маша.., возьмите вы. Я не в силах понять, что произошло. Неужели это все, что осталось от моего Или?

Урну из рук солдата перенял сосредоточенный Петька:

- Давайте, я понесу.., папу!

Солдат снял фуражку. Говорил, словно извиняясь:

- И письмо от сынка имеется. Профессор две фотокарточки шлет. Здесь вот Илья ваш за тридцать часов до кончины, а здесь - за пять часов.., сам просил товарищей сымать его. Вы уж не пугайтесь - урночку и конверт мы продезинфицировали!